...Первым зрелым произведением Джойса стал сборник рассказов "Дублинцы" (1905, опубл. 1914). Свою задачу писатель определил следующим образом: "написать главу в моральной истории" страны и дать возможность "ирландцам взглянуть на себя в хорошо отполированное зеркало". Местом действия был избран Дублин. Он для Джойса, с одной стороны, - "центр паралича", средоточие пороков современной ирландской жизни - косности, низкопоклонства, коррупции, культурной отсталости, бездуховности. А с другой, - старейшая столица мира, символ Города вообще; Джойса удивляло, что никто из писателей не воплотил Дублин в слове. Дублин стал некой моделью, в которой плавно сопряглось конкретно-историческое и вечное.

"Я очень внимательно продумал мою книгу, - писал Джойс, - и создал ее в соответствии со своим представлением о классической традиции моего искусства"¹. Под "классической традицией" Джойс понимал хорошо известное ему искусство Мопассана и Флобера и собственную теорию "классического искусства", некоторые эстетические компоненты которой он позаимствовал у того же Фомы Аквинского.

Полнота, гармония, озарение (integritas, consonantia, claritas) способствуют созданию прекрасного, которое теперь для Джойса синоним правды.

Полнота - это многоплановое изображение жизни человека и общества, неразрывная связь единичного и общего, обилие социальных и психологических деталей.

Гармония - строго продуманная последовательность рассказов, их сложная внутренняя - тематическая, идейная, интонационно-стилистическая - связь друг с другом и с общим замыслом сборника и драматическая оркестровка всех компонентов художественного целого - вплоть до выделения абзацев и расстановки знаков препинания. В сборнике нет ничего случайного. Рассказы должны восприниматься только в последовательности, которую установил сам Джойс. "Сестры", "Встреча", "Аравия" - рассказы о детстве; "Эвелин", "После гонок", "Два рыцаря", "Пансион" - о юности; "Облачко", "Личины", "Земля", "Прискорбный случай" - о зрелости; "В день плюща", "Мать" и "Милость божия" - рассказы об общественной жизни.

Из союза полноты и гармонии должно родиться "озарение". Озарение - "епифания" есть и в каждом рассказе (это концовка, выделяющаяся из всего повествования особой ритмической организацией прозы), и во всем сборнике (рассказ "Мертвые", в котором тема физической и духовной смерти звучит особенно пронзительно).

"Сестры" - своего рода лирический пролог к драме о духовной смерти. Слово "паралич" несколько раз встречается в рассказе и в конце концов превращается в лейтмотив, настойчиво напоминающий, что паралич - это не только болезнь, сразившая отца Флинна, но и духовное состояние мира, в который входит ребенок.

Одной из главных причин духовного паралича Джойс считает ирландский католицизм. Отец Флинн, неподвижный, с загадочно пустой улыбкой на искаженном болезнью лице, воспринимается как символ ирландской церкви. С этим символом тесно связан и другой - чаша для причастия, в свою очередь, обозначающая духовную полноту жизни, которой Джойс не видит в ирландской религии. И потому чаша, стоящая на груди мертвого священника, пуста.

Очень важна в рассказе тема детства и воспитания в католической Ирландии. Мертвая религия цепко продолжает держать все живое. Поэтому так двойственно воспринимает герой рассказа смерть отца Флинна: потрясение, горечь и - внезапное ощущение свободы.

С детства у юных ирландцев рушатся надежды, их "чаши" дают трещину при самом первом соприкосновении с действительностью. Радостное чувство открытия прекрасного мира омрачается в рассказе "Встреча" беседой со странным, духовно не здоровым незнакомцем. Грязь, пошлость властно вторгаются в детский справедливый мир.

Но не только в большом мире царят холод, враждебность и пошлость. Нет тепла, понимания, сочувствия и дома. В рассказе "Аравия" сокровенная мечта мальчика купить своей подруге подарок, какой-нибудь пустячок на благотворительном базаре, грубо разбивается о черствость взрослых, забывших про его просьбу. В этом рассказе вновь возникает образ чаши со святыми дарами. Чаша - это и любовь, вдруг осветившая тусклое существование мальчика, и его надежда на иную жизнь. Но этим надеждам не суждено сбыться: слишком велик разрыв между мечтой и действительностью. Символично, что в своих мечтах герои Джойса уносятся в далекие восточные страны, на дикий запад, в привольные просто-ры прерий. Но как только мечта попадает в сонное царство Дублина, на нее сразу же ложится печать тления. Дублинский благотворительный базар с заманчиво звучащим восточным названием "Аравия" - это жалкая пародия на настоящий праздник. Именно здесь в конце рассказа разбивается вдребезги драгоценная чаша жизни.

Джойс не описывает трагедию детей, но показывает ее. Картина скупа, почти протокольна, но точность и соразмерность деталей, верность выбранного тона делают ее удивительно проникновенной. В рассказе "Личины" Джойс буквально несколькими фразами создал образ какого-то безымянного ребенка, образ не менее трагический, чем Илюшечка у Достоевского. Отец, жалкий, всеми презираемый клерк, отупевший от бессмысленности своего существования, вымещает горечь, злобу и досаду на ребенке. Слова мальчика, прерываемые слезами - "Папа, - кричал он. - Не бей меня, папа! Я... я помолюсь за тебя... Я богородицу прочитаю, папа... только не бей меня... Я богородицу прочитаю..."² - становятся одновременно "епифанией" и жизни взрослого, этого бывшего человека, и жизни ребенка, только еще вступающего в житейский ад, но уже обманутого. Он ищет защиты у бога, но небеса Джойса пусты.

Но вот детство позади. Следующая стадия - юность.

Эвелин, героиня одноименного рассказа, хотя и понимает, что в Ирландии ее ожидает участь не лучшая, чем судьба сошедшей с ума матери, не в силах разорвать путы монотонного существования. Трагедия не только Эвелин, но целого поколения ирландцев в том, что им не хватает сил на ненависть, напротив, они тянутся к источнику своего страдания.

Тем, кто остаются в Ирландии, грозит превращение в героев рассказа "После гонок". Джим, сын дублинского мясника (деталь для Джойса весьма значительная), достойный представитель ирландской золотой молодежи. С юности он охотно включается в бессмысленные скачки по жизни: поиски выгодных знакомств, удачное помещение капитала. Ему кажется, что в этом и есть счастье. Но и его посещает озарение, когда после ночи пьянства он слышит слова полные двойного смысла: "Рассвет, джентльмены"³; дурман хотя бы на мгновение рассеивается, и становится видно, какую жалкую и убогую жизнь ведут он и его друзья.

В рассказах о зрелости - они же повествуют и об общественной жизни Дублина - перед читателем проходит вереница несостоявшихся людей: буржуа, интеллигенты, рабочие. Паралич охватил все слои ирландской жизни.

Первая ассоциация, которая возникает, когда читаешь "Облачко", - да это ведь "Толстый и тонкий" А.П. Чехова! Было два приятеля. Один преуспел, а другой так и остался ничем и вот теперь на того, преуспевающего, взирает с подобострастием. А по сути оба пошлы и ничтожны. Джойс в равной степени презирает и Галахера, создавшего себе имя в лондонской прессе, и Малютку Чандлера, безобидного, легко краснеющего человечка. В начале рассказа создается впечатление, что Джойс симпатизирует своему тихому герою, любящему Байрона и мечтающему о творчестве. Но тем убийственнее становится ирония, когда она открывается читателю. Чандлер, сама фамилия которого весьма красноречива (chandler - "свечной фабрикант", "торговец свечами"), восхищается посредственными стихами. А все его творчество - совсем не та свеча, что рассеет мрак Дублина, но лишь жалкие потуги, не стоящие плача новорожденного ребенка, к которому Чандлер вдруг почувствовал ненависть, как к существу, мешающему ему быть таким же свободным, как Галахер.

Проза Джойса обнаруживает немалое сходство с музыкальным произведением, и в частности с симфонией, в которой, благодаря тщательно продуманной системе лейтмотивов, постоянно проводятся главные темы. Технике лейтмотива Джойс учился у Вагнера. Уже в своей ранней прозе он разработал этот прием до такого совершенства, что с его помощью связал воедино внешне разобщенные факты, случайные события и перебросил мост от бытового плана к плану символическому. И точно так же, как в симфонии, когда кажется, что главная тема отзвучала, главная тема "Дублинцев" - тема смерти, духовной и физической, - вдруг врывается и звучит, с новой силой напоминая о себе.

Такое напоминание мы видим в рассказе "Земля". Здесь существуют, тесно переплетаясь друг с другом, два плана повествования. Первый - о дублинской прачке Марии, навестившей своего брата Джо и его семью, о вечере, проведенном в кругу близких и любимых людей. Но, если всмотреться в этико-символический план, меняется тональность рассказа. Теперь он - о разбитом сердце, о мертвых мечтах и живом мертвеце, каким является в Дублине даже такая добрая душа, как Мария. Это становится особенно ясно в сцене гадания, когда героиня нащупывает блюдце с землей (в кельтской мифологии - символ смерти). Многозначен не только замысел рассказа в целом, но и составляющие его детали. В сцене гадания, когда предсказывается судьба Марии, у нее завязаны глаза. Вот так же слепо, не понимая истинного смысла существования, бредет она по жизни. Вмешательство Джо и его жены спасает Марию от постижения мрачного символа земли. Она снова начинает гадать, и на этот раз ей достается молитвенник. Живой мертвец у Джойса связан неразрывными узами с мертвой религией.

Джойс безжалостен, когда ему нужно поставить диагноз, но ему доступно и сострадание. Марию жаль: она жертва. Щемящей грустью и глубоким психологизмом пронизана сцена, когда Мария поет песню "Мне снилось, что я в чертогах живу" и, забывшись, унесясь мечтой в нереальную прекрасную страну, повторяет строчку о чертогах и любви дважды.

Джойс не лишает своих героев надежд на новую, другую жизнь. Для мистера Даффи из рассказа "Прискорбный случай" эта возможность предстала в образе полюбившей его миссис Синико. Но он, закосневший в своем эгоизме и гордыне, отверг этот драгоценный дар, а миссис Синико, не перенеся разлуки, покончила с собой.

"Прискорбный случай" - один из центральных рассказов "Дублинцев". В нем с особенной остротой поставлены этические проблемы и, в частности, самая важная для зрелого Джойса, проблема любви. Перед читателем парафраза пьесы Ибсена "Когда мы, мертвые, пробуждаемся", и вывод Джойса тот же, что у норвежского драматурга: нет прощения человеку, если он принес в жертву душу другого. Джойс, в отличие от Ибсена, не поднимается до патетики. Но за сухим, сдержанным рассказом чувствуется целая обвинительная речь индивидуализму. Прозрение приходит к Даффи, как и к Рубеку, через страдание. Пелена спадает с глаз, и ему, презиравшему обычные человеческие чувства, открывается собственное ничтожество.

Даффи считает себя художником. Однако Джойс уточняет: Даффи - художник в Дублине, иными словами, художник в царстве мертвых. В этом персонаже немало автобиографического: он, как и Джойс, перевел "Михаэля Крамера" Гауптмана, писал "епифании", отдал дань увлечению социализмом. Но Даффи не alter ego автора. Не раз в своих произведениях Джойс воплощал собственный жизненный и духовный опыт, но при этом обязательно возникала дистанция, иронический ракурс. Джойс-художник перерастал Джойса-человека и тем самым воз-вышался над ним. (В пору создания "Улисса" Джойс сформулирует теорию "автобиографического искусства", которую он проиллюстрирует на примере творчества Шекспира. Сквозь Гамлета, считал Джойс, Шекспир смотрел на мир и на самого себя: "На затемненную часть сцены выходит актер, одетый в отслужившую кольчугу придворного щеголя, хорошо сложенный мужчина с густым басом. Это призрак, это король и не король, а играет его Шекспир, изучавший Гамлета все годы своей жизни"⁴ Мистер Даффи, промежуточное звено между Стивеном из первого незаконченного романа Джойса и Стивеном "Портрета",- эскиз к портрету дублинского художника, не поборовшего в себе индивидуализма.

В рассказах "В день плюща", "Мать", "Милость божия" Джойс, говоря о духовной спячке Ирландии, в качестве сатирической мишени выбирает политику, искусство, религию.

Выборы в муниципальный совет города, изображенные в рассказе "В день плюща", происходят в годовщину смерти Парнелла и в том самом помещении, где вождя ирландских националистов подло предали его соратники. И хотя члены комитета носят листок плюща в память о Парнелле, хотя его имя у всех на устах, а журналист Хайнс читает в его честь стихотворение, в котором легко узнается раннее произведение самого Джойса "И ты, Хили", предательство "некоронованного короля" Ирландии продолжается. Члены комитета, мнящие себя патриотами, собирают голоса в пользу трактирщика. Парнелл стал для ирландцев все той же мечтой, прекрасной и далекой, как Восток.

В рассказе "Мать" высмеивается ажиотаж, поднятый вокруг Ирландского Возрождения. Собственно, Джойс описывает не само движение, но тех псевдодеятелей ирландской культуры, которые поспешили нагреть руки на национальных чувствах. Такова миссис Кирни, ее дочь Кэтлин и мистер Холли Хулиэн, представитель Гэльской лиги. Этим людям все равно, чему служить и поклоняться. Идеалов у них нет, а есть лишь своекорыстный интерес. Это все те же пошлые люди, пристроившиеся к истории, паразитирующие на моде.

Пошлость царит и в той сфере ирландской жизни, где духовность полагается "по штату". В рассказе "Милость божия" Джойс рисует сокрушительный в своем сарказме образ деляги-священника, излагающего учение Иисуса Христа на бухгалтерско-банковский манер. Духовная жизнь человека в интерпретации отца Пэрдона - это всего лишь счет, который легко поддается исправлению.

В первоначальном замысле Джойса "Милость божия" завершала цикл. И, если вглядеться в структуру рассказа, можно заметить, как Джойс подводит "социальный" итог своей повести о пошлой жизни. Буржуа разных калибров, с которыми мы по отдельности встречались в предыдущих рассказах, все эти продажные отцы города, владельцы ссудных касс, лицемерные репортеры заполнили церковь, куда пришел покаяться в своих грехах герой рассказа Кернан. Интересно отметить, что с некоторыми персонажами мы знакомы по предыдущим рассказам: это агент предвыборной кампании мистер Фэннинг ("В день плюща"), репортер мистер Хендрик ("Мать"). "Возвращение" к старым персонажам позволяет Джойсу создать в пределах цикла рассказов ощущение единого мира. Важно и еще одно обстоятельство: мир Джойса - не фотография с замершими фигурами, он находится в постоянном движении. Читатель буквально видит, как усаживается один, как в это же самое время поправляет шляпу другой, а третий перешептывается с соседом. Создать в слове эффект живой жизни Джойсу помог прием монтажа, который он впервые использовал в этом рассказе и который станет одним из основных моментов его поэтики в "Улиссе". Функцию движущейся камеры выполняет взгляд героя рассказа Кернана. Вот он выхватил какое-то лицо из общей картины, более подробно остановился на детали, внезапно привлекшей его внимание, потом продолжил свое движение по рядам молящихся и тем самым объединил частности в целое. А если перевести это движение на кинематографический язык, то получится, что Джойс пользуется многими приемами монтажа: общими планами, укрупнениями, детализацией [Известен интерес Джойса к искусству кино. Он был инициатором создания кинематографа в Дублине, живо интересовался работами С. Эйзенштейна, который, в свою очередь, собирался экранизировать "Улисса". Незадолго до смерти, уже будучи почти совершенно слепым, Джойс, прильнув к экрану, смотрел "Броненосец "Потемкин" С. Эйзенштейна. На вопрос, что же его так привлекло в фильме, он ответил: "Монтаж"].

Однако социальной "епифании" было недостаточно Джойсу для выполнения его конечной задачи; ему была нужна и этико-нравственная "епифания". Ею стал рассказ "Мертвые", написанный после завершения всего цикла, - шедевр не только психологической прозы раннего Джойса, но и всей англоязычной новеллистики XX века. Это история прозрения Габриэля Конроя, педагога и журналиста, самоуверенного человека, души общества, блестящего оратора, прекрасного мужа. И вдруг оказывается, что все эти характеристики - фикция. Габриэль Конрой, так гладко и красиво рассуждающий об ирландском духе, не хочет отдать свои силы родине, и его любование национальными обычаями - не более, чем поза.

Показав социальную несостоятельность своего героя, Джойс подвергает его другой, еще более жестокой и важной для него проверке, - экзамену на человечность. Но и в этом случае Габриэль терпит поражение. Его самоуверенная броня рассыпается в прах, обнажая холодное, черствое сердце и замороженную душу.

Сцена "человеческого" разоблачения Габриэля Конроя происходит, когда он узнает причину тяжелого настроения своей жены Греты. Старинная ирландская баллада вызвала в памяти Греты образ Майкла Фюррея, юноши, который некогда любил ее и умер после того, как простоял под дождем у ее окна в вечер разлуки.

Самое важное в рассказе - это смена душевных и психологических состояний героя. Сначала Конрой полон иронического отношения к влюбленному юноше, постепенно ирония переходит в раздражение и ревность, а затем он начинает видеть себя в новом, истинном свете. И тут наступает прозрение, смещающее все акценты. Казавшийся жалким и чуть ли не смешным Майкл Фюррей вырастает в его глазах, а его собственная роль в жизни видится крайне незначительной. В момент крушения иллюзий Габриэль Конрой впервые ощущает новое, неведомое ему ранее движение души - сострадание, нежность, то, что, вероятно, и есть настоящая любовь.

Ирония в том, что умерший Майкл Фюррей - единственно живой в веренице духовных мертвецов "Дублинцев", поскольку в своей жизни руководствовался самым важным законом - законом любви. Он тот, кто разбудил не только Грету, но и Габриэля от духовной спячки.

Темы, занявшие центральное место в западной прозе XX века - одиночество, немота, отчужденность людей друг от друга и от мира, мучительные поиски своего "я",- были поставлены Джойсом в этом рассказе еще в начале столетия.

Проза "Дублинцев" - проза урбанистическая. Дублин, его улицы, отели, трактиры, с удивительной точностью воссозданные Джойсом,- не только место действия. Дублин - полноправный герой рассказов. Его самостоятельная жизнь лишь подчеркивает ощущение заброшенности персонажей Джойса. Они кружат по его улицам, а город, молча, без сострадания взирает на них. И только в "Мертвых" действие - если можно определить происходящее с Конроем этим словом - переносится на природу: спертая, застоявшаяся атмосфера разряжается потоком морозного воздуха. Прекрасная, лирическая в своей тональности картина падающего снега, примиряющего все горести и разрешающего все противоречия, реализует конечную задачу Джойса - соединить "теперь и здесь" с вечностью. А вечность для Джойса, изверившегося в социальных изменениях, - то, что не уничтожаемо потоком времени, иными словами, общечеловеческие этические категории...